| СКАЧАТЬ НОМЕР (весна - 2009) |
| АНОНС НОМЕРА (осень - 2007) |
|
Н. Пушкарева
РОТ И ГУБЫ В ИНТИМНОЙ ЖИЗНИ НАШИХ ПРЕДКОВ
"Устне твои сот искаплют, мед и млеко под языком твоим…" (Из "Письмовника" XVII века, хранящегося в Рукописном Отделе Российской национальной библиотеки. Собрание Кирилло-Белозерского монастыря № Q.XVII.67. Л. 212об. - 213.)
Каждому из нас известно с раннего детства, что самое простой способ показать человеку, что ты любишь его - это поцеловать его. Поцелуй настолько прост и естественен, что мы даже не задумываемся о нем. Любопытно, что отнюдь не все народы мира предпочитают этот способ выражения нежности, внимания и расположения. Но именно европейцам он известен уже много столетий, еще с дописьменных и дохристианских времен, в том числе и на Руси.
О том, насколько древние русы в домонгольский период были "продвинуты" в области поцелуев, нам могут рассказать, к сожалению, лишь немногочисленные источники. Например, существительные "рот", "зубы", "уста", глагол "целовати" известен по древнерусским памятникам с XI века. Большинство из них мы можем встретить даже в одном из древнейших русских письменных источников - "Остромировом Евангелии" 1076 г. Слово "губа" - более позднее (XVI века), а глагол "лобзатися" (ласкать друг друга) - так и вовсе XVII века. Стоит ли обращать внимание на эти "лингвистические тонкости"?
Дело в том, что древнерусские термины поцелуй и лобзанье - это отнюдь не одно и то же, хотя они иногда и использовались как синонимы. Наши предки никогда их не путали и не смешивали. "Поцелуй" предполагал лишь прикосновение губами к губам, "дух в себе удержав". Так должны были целовать друг друга соседи, побратимы, друзья, гости, а также все власть имущие (давно известно, что русская культура предполагала нормальность таких поцелуев между лицами одного пола, и выражали они признательность, соучастие, уважение и расположение).
И сегодня "святое целованье" совершается порой на Пасху, когда верующие, а порой - и не верующие, по привычке "христосываются", трижды целуя друг друга в щеку. Между прочим, ранее, до XVI-XVII веков, в "великий день" (как называли пасхальный праздник) принято было целовать отнюдь не щеки, а уста "христосовавшихся". Никто ничего эротичного в этом не видел! Поцелуй же в щеку сохранялся веками при любых встречах и расставаниях, равно как при последнем прощании с умирающим. Поцелуй со словами "Прости меня, Христа ради!" жил в ритуалах "прощеного воскресенья" перед Великим постом. Этот тип поцелуя - по сути дела, родственное целованье, не подразумевающее никакой сексуальной подоплеки.
В самом слове "поцелуй" обращает на себя внимание корень цел- . Он означает, что такое действие было бессловесным пожеланием целуемому быть целым и здоровым. Этические правила средневекового русского монашества допускали поцелуи дружбы и привязанности, но не допускали лобзанья "мнихом" (монахом) кого бы то ни было из женщин.
Чем же отличен поцелуй от лобзанья?
Происхождение слова лобзанье изначально связывается с сексуальным подтекстом, глаголами "лизать", "лакать", существительным "лобъзъ" - губа. Иначе говоря, если автору текста нужно было подчеркнуть эротическую основу действия, связанного со ртом, он пользовался глаголом "лобзати", а когда говорил о поцелуе как о выражении благопожелания, использовался глагол "целовать".
Обращал ты, читатель, внимание на изображение ртов на древнерусских иконах? Трудно не заметить этих общих черт древнерусского живописного канона. Маленький, совершенно несоразмерный носу и глазам рот, как у мужчин, так и у женщин, отвечал, вероятно, общей норме изображения идеального иконописного лика. Эти несоответствия сразу бросаются в глаза. По размерам рот на ранних древнерусских иконах, фресках, миниатюрах составлял лишь 2/3 размера глаз (потому нам так памятны женские лики на православных древнерусских иноках - выразительные, всегда темные (никогда не серые!) "очи", которые буквально следят за смотрящим на икону, заставляя его забывать о существовании рта и других деталей изображенных лиц.
А на некоторых древнерусских миниатюрах рот… вообще не изображался. Особенно на женских лицах. Женщины, присутствующие на церемониях, созданных древнерусскими художниками, рот совершенно не используют - не кричат, не разговаривают - молчат, а обращаются, наставляют, улыбаются - только мужчины.
Практически на всех древнерусских изображениях (в книгах, на фресках и иконах) женские уста закрыты, губы плотно сжаты, не раздвинуты даже в полуулыбке. Это очень типично для ликов Богоматери, святых, плакальщиц в сюжетах "Положения во гроб" (хотя куда естественнее было бы видеть рты, искаженные криком и плачем). Все дело в том, что такое живописание женского рта соответствовало особому способу видения и понимания женского образа, который мы можем условно назвать "доброй женой" или "святой".
Как он сложился?
Древняя Русь знала слово "любовь", но вкладывала в него только духовное содержание. Считалось, что "женская прелесть есть зло", дьявольское наваждение. Потому-то женские уста в наиболее ранних древнерусских памятниках покаянной литературы - символ соблазна, сексуальной притягательности и побуждения к запретному, "лобзанию" в том его смысле, в котором лобзание отличается от "поцелуя": "Что же есть устам осквернение, написанное в заповеди Иоанна Постника?" вопрошает епископ одного из новгородских монастырей Кирик у епископа Нифонта (XIII век) - "То, рече, есть если с причастием с женою целоваться… или же язык в уста вдевать".
Из таких текстов мы неожиданно узнаем о повседневной интимной жизни наших предков, которых мы всегда считали очень далекими от сексуальной раскрепощенности "развращенного Запада". В приведенном выше отрывке есть и обмен глубокими поцелуями между мужчиной и женщиной, получившими причастие и прямо в церкви обменявшихся поцелуями, а также не требующее пояснений "вдеванье" языка в "уста", то есть недопустимого и осуждаемого "лобзанья".
В отличие от ритуально-этикетных поцелуев, те, кто лобызался, позволял себе "губами плюскати" - чмокать, шлепать губами, целуясь открытым ртом, а главное, как мы поняли, "влагать язык". "Вдевала ли язык свой,.. вкладывала ли по-татарски, или тебе кто тако ж?", строго спрашивает покаянный сборник XIV в., называя такой поцелуй "татарским". В XVIII в. тот же поцелуй получил название "французского", поскольку русская назидательная литература всегда приписывала иностранцам и иностранной культуре все "вредные" заимствования. Зато краткость епитимьи - наказания за прегрешение, назначаемой священником - от 12 до 20 дней поста за поцелуй "открытым ртом" или за "влаганье языка", говорит нам о незначительности проступка. Правда, для современного человека даже такие строгости кажутся довольно серьезной карой (не есть мясного и иного скоромного почти две или три недели!), но трудно представить себе, что кто-то мог проконтролировать исполнение этого предписания, кроме, пожалуй, самого покаявшегося в совершении греха.
Зато сопоставление поцелуев с прегрешениями, касающимися орального секса, дает нам увидеть пути очевидного использования рта для сексуального удовольствия. Все, что "чрес естьство сотворенное быша", вызывало резкое осуждение церковнослужителей и было основой желания жестко наказывать обоих участников подобных актов. Обычно наказание за оральный секс колебалось от 2 до 5 лет поста ("Кто соромные части тела дает лобызати женам своим и кто сам лобызает соромные уды жен своих - 2 года сухо [есть]", "А иные с присными своими [родственниками] беззаконье сотворяют в рот - тому 5 лет сухо есть"). Оральный секс как вид "обмана Природы и Бога" и, одновременно, как вид контрацепции очень сурово осуждался, даже если речь шла о моногамном, гетеросексуальном, домашнем сексе.
Объективности ради, стоит признать, что древнерусские нормы, касающиеся орального секса, были, так сказать, "гендерно-нейтральными", то есть не ставили женщин в менее предпочтительное положение, по сравнению с мужчинами. Лобызанье "соромных уд" наказывалось и для женщин, и для мужчин одинаково: 2 года исполнять церковное наказание, независимо от пола. Любопытно в этом контексте, что взаимные оральные ласки женщин наказывались в 2 раза менее строго - 1 годом епитимьи, а не 2-мя, поскольку особому осуждению и наказанию в первую очередь подвергался тот, кто допускал "жертву семя своего без потребы" (а в случае с женщинами речь о семени, естественно, идти не могла).
В вопросах Кирика Нифонту, епископу новгородскому, которые мы процитировали выше, есть еще одно косвенное упоминание рта как места "неправильного" его использования. Речь идет об описаниях особых ритуалов для "приворожения" любимых. Некоторые женщины, искавшие расположения своих избранников, запросто "вкушали" и их "скверну семенную". Об этом мы узнаем из списка обязательных исповедных вопросов, составлявшихся для священников. Помимо "вкушения" спермы, ими упомянуты куда более странные (для современного человека) "вкушения" женщиной "течения кровяного своего", а также омовения "тела свое водою": "и ту воду дают пить… любови для…").
Так что описанные выше "извращения" (использование рта для поцелуев в сексуальной прелюдии или в ходе самого сексуального акта, для орального секса, для выпивания неположенной жидкости и т.д.) показывают, что древнерусские воспитатели нравственности видели во рте, особенно рте женском, такое место на лице, у которого могло быть только одно предназначение - прием пищи, и только. Все остальные способы использования рта считались "беззаконством", "осквернением", "огорчением утробы Творца и Бога". И этим запретам суждено было просуществовать столетия.
В мифологических сказаниях наших предков о животных (которые можно найти в книге с многообещающим названием "Физиолог", а также в описании диковинных зверей - так называемом "бестиарии" Дамаскина Студита) агрессивный женский рот приписан очень странным существам. Есть среди них, например, 'Ехидна' - полуженщина-полузмея, которая способна "изъясть" у мужчины его "тайный уд" и, продвигаясь в таких необычных поцелуях дальше, прогрызть внутренности своему супругу. Другая носительница мягких женских уст тоже хороша: это - 'Ласица' (зверёк, наподобие ласки), которая не гнушается оральным сексом ("усты своими приимет от мужа своего"), а потом и "родит ушима своими" (рожает через уши).
Не удивительно, что в свете существованиях таких мифических страхов в русской культуре X-XVI веков сложился особый канон иконографии - изображение идеальных, святых женщин с маленьким, незаметным, молчащим ртом, с плотно сжатыми губами.
Начало XVII века - вступление России в эпоху Нового времени принесло не только изменение типов женской и мужской телесности, но и новые каноны изображений рта на лицах. Описания рта наполнились новым содержанием, упоминание рта стало постепенно превращаться именно в сексуальный намек (появились такие выражения, как "уста сахарные" или "сладкие"). Все описания - лобзания с "раздвиганием уст", оральный секс, использование запретных напитков и проглатывание спермы, - все чаще упоминалось и в источниках, принадлежащих новой эпохе. Внимательное чтение текстов "примерных молитв о согрешениях", а также "поновлений" к ним (то есть исправлений, на которые стоит обратить внимание священнику-исповеднику) позволяет нам увидеть новый, по сравнению со средневековьем, оттенок в описаниях сцен орального секса:
"Груди давала сосать ради любви и чтобы тебя любили. И тайные уды многажды целовала у разных мужей и у жен, а им у себя тако же повелевала, и язык свой мужем в рот вдевала, а им у себя тако же повелевала против [моего], и в лоно язык вдевать [повелевала]" …
Здесь, разумеется, следует сделать поправку на то, что вышеприведенный отрывок из Требника составлялся и переписывался мужчинами. А уж те вкладывали в потенциальный текст исповедных признаний женщин собственное видение того, что - с их точки зрения - должна была испытывать прихожанка на любовном ложе. Любые описания с эротическим подтекстом (а их немало) компенсировали составлявшим их монахам и церковным переписчикам, вынужденным "укрощать плоть", воображаемое любовное томление.
Тексты покаянных молитв раннего Нового времени много подробнее средневековых, и тема потенциальной греховности рта проступает в них с неожиданной силой. Формула о согрешении "всеми чувствами, языком, гортаньею, шеею и устами, мыслями и помышлениями, исполненными всякой нечистоты", в которой видны все органы, расположенные во рту, от неупомянутых в данном тексте зубов и вплоть до гортани, - рисует их "исполненными нечистоты". Такая формула становится типичной для русских текстов уже XVI в..
Другие части лица - нос как инструмент обоняния, глаза как инструмент зрения не попадают в перечисления греховных "уд" или попадают редко, походя. А рот же все время оказывается "первым среди грешных". Почему? Объяснение напрашивается само по себе, особенно - после сопоставления с западноевропейскими текстами того же XVI века. Как ни натянуто подобное сравнение из-за отсутствия прямых указаний в текстах древнерусских, но речь, по всей видимости, должна идти о сопоставлениях (коннотациях) рта и женского лона.
Коннотации рта и вульвы можно обнаружить в итальянском фольклоре.
Первые упоминания такого рода исследователь может обнаружить у итальянского поэта и гуманиста Анджело Полициано (1454-1494). Вслед за неаполитанским фольклором, полагающим красотою "сочетание избранных трех" (в том числе 3 "темных красот" - ресниц, глаз и "бугорка Венеры", то есть эрегированного клитора), А.Полициано набирает целых 30 "избранных черт красоты":
"3 части белые - кожа, зубы, руки, 3 - черные - глаза, брови, ресницы, 3 - алые - губы, щеки, ногти, 3 - длинные - волосы, ресницы, бюст (высокий), 3 - широкие - бедра, грудь, лоб, 3 - узкие - талия, рот, вульва, 3 - полные - руки, икры, зад, 3 - изогнутые - талия, нос, ресницы, 3 - маленькие - ступня, кисть, уши, 3 - круглые - грудь, шея, подбородок"
Автор прямо говорит о предпочтительности небольшого, узкого рта и узкой же вульвы. Такие же "пожелания" высказал и его соотечественник П. Де Бурдей - автор трактата "О восхвалении дам" - который, говоря о размерах (точнее, о желаемой узости) вульвы, именует ее "другими губами". Этнограф-русист может подтвердить, что и в русском фольклоре такие сравнения могут быть раньше или позже обнаружены. Речь идет о поверье, согласно которому размеры рта могут сказать наблюдателю что-то о размерах вульвы, где можно встретить, например, такие любопытные пословицы и присказки: "Если у бабы рот большой - то и п… большая", "Правда ли, что если у мужика нос большой, то и х… большой? - Правда! - отвечает мужик и спрашивает: "А верно ли, что если у бабы рот большой, то и п… большая?" - Баба, смутившись, сузив рот: "Ну, кто тебе это сказал?".
Сегодня сравнение рта и вульвы не менее актуально. Например, современное прочтение темы "изнасилование" выдающимся бельгийским художником-сюрреалистом Рене Магритом (1898-1967), изобразившим женский лик, в котором вместо глаз - соски, вместо носа - пупок, а вместо рта - "треугольник стыда", скорее, не столько находка, сколько воплощение (причем как символическое, культурное, так и плотское, телесное) вполне традиционного рассмотрения уст как места, подобного женскому лону и способному его заместить.
Яркие, блестящие губы были частью внешнего украшения женского лица. В качестве "масти" (так в древней Руси называли помаду) использовали свекольный сок, растительные эссенции (например, росянки, вызывавшей прилив крови после натирания) или, - с развитием контактов между Россией и иным землями, - "помада" из смеси из бычьего жира с ванилью, бергамотом, гвоздикой и прочими ингредиентами (прообраз современной помады).
Мода на яркую раскраску губ в Московии стала реальностью в XVII в.: тогда возник женский "обычай" красить губы и чернить зубы (чтобы испорченные зубы не отличались от здоровых, женщины мазали их все специальным черным составом. Размышления о возможностях "использования отверстия для приема пищи" как объекта соблазна и намека на эротическую перспективу заставляют увидеть в черном рте, окруженном алыми губами однозначную связь с женским лоном.
Крупные, мягкие губы в русской культуре XVII века стали однозначным символом сексуального желания. В "Сказании о молодце и девице" про девушку сказано, что у нее "…сера ястреба зрение, борза команья губы" (то есть губы борзого коня). В современной этому сказанию русской поэзии ХVII века "похоть" представлена в образе "жесткоустого коня" - крупные губы навсегда вошли в связку с сексуальным желанием.
Конечно, эта часть низовой, простонародной культуры допетровской России - трудно восстановима, но мы можем узнать о ней хотя бы по пословицам эротического содержания ("Дай мне язычком подтереться, так я тебе дам кляпка в зубах поковырять", "Было времечко, ела жопа семячко, а теперь и в рот не дают", "Легко подгузку, легко и подгубку"): в них женские и мужские уста выступают равными участниками эротических игр.
Питание и половая жизнь были всегда тесно связаны в фольклорных и литературных текстах. Ставшее обычным для раннего Нового времени именование уст "сахарными", а поцелуев - "сладкими", стало основой для развития целой серии свадебных ритуалов. Увязывание "сладости" женских уст с мёдом, который наносили туда пчелы, крики "Горько!" на свадьбе, наименование первого месяца после свадьбы "медовым" - все это следствие как раз таких лингсвистических связей.. "Устне твои сот искаплют, мед и млеко под языком твоим, како еще изрещи дерзну?.." - вопрошал в любовном письме XVII в. инок к инокине. Это и показывает нам очевидную связь между удовольствием от еды и наслаждением от секса.
Все новое и новейшее время связано с расхождением народной и официальной культуры. Например, по-разному обосновывались одни и тех же запреты. Если для образованного сословия вопрос о незакрытом рте постепенно становился вопросом этики, соблюдения правил приличия, то для простых людей, особенно в деревнях, - то же предписание обосновывалось через приметы. Одной из них было убеждение, что в в любое отверстие (и рот в том числе) - легко может проникнуть нечистая сила и "наделать беды". Именно в этом убеждении коренится предписание не разговаривать во время еды ("Когда я ем, я глух и нем"), во время ночного сна, преодолевать зевоту (и защищаться от возможного "нападения" злого духа, крестя рот), чихания и т.п. При этом, однако, чуть приоткрытый, несколько томный женский рот ("с позевотой") мог быть таким же сладостным "манком", что и блестящие глаза ("Глаза с поволокой, роток с позевотой").
Кроме того, и это весьма существенно, повседневная культура, основанная на господстве мужчин, - а именно таковой была русская сексуальная культура - подавляла естественные проявления сексуальности. Она заставляла переживать естественный элемент сексуальной игры (оральный секс) как "грязный", выставляя его как "наказание", которое нужно перетерпеть. Тем не менее, вопрос о том, существовали ли подобные ритуалы в прошлом или же их появление было логическим следствием развития поцелуйного обряда допетровской России - вопрос, остающийся для современный историков открытым.
|
|
